Лина Экфорд. «Ради моего народа»



Сейчас я скажу, возможно, неожиданную для многих вещь.
Лично мне, если думать только о том, как люди относятся ко мне, и не думать об обществе в целом, плевать, считается аутизм болезнью, или нет. Для меня нет и не может быть никакой разницы. Для меня «болезнь» — то, что считается таковой, по МКБ и прочим классификациям. Если я «больная», но не хочу «лечиться», я должна иметь на это право. Даже в случае, если бы «лечение» существовало. Если кто-то хочет — его дело. Если кто-то «здоровый» хочет «заболеть» — тоже, если бы это было возможно.
У меня нет никаких проблем с используемой обществом лексикой. Меня не задевают неправильные определения аутизма — пока это только слова, а не указания, что людям делать и как жить.

Но я знаю, что других людей это задевает.
Я знаю, что многих это не просто задевает, — у многих аутичных людей обострялись психические расстройства, появлялись суицидальные мысли, многих по-настоящему травмировало чтение патологизирующих статей об аутизме. На подобное жаловались многие мои аутичные знакомые, об этом писали западные активисты.

Вторая подобная тема — ABA.
В основе ABA-терапии лежит неплохой метод. Который и правда можно использовать в критических ситуациях. Не думаю, что ребёнку навредит приучение к горшку при помощи бихевиористских методик. Но полноценная ABA-терапия — это не приучение к горшку и не обучение использованию альтернативной коммуникации. Полноценная ABA-терапия — это десятки часов в неделю, а в идеале, — создание среды, где практически вся жизнь ребёнка является частью терапии. Я не общалась лично с людьми, которые подвергались этим издевательствам, но неоднократно видела, как люди из Штатов, где ABA используется уже десятки лет, рассказывали о том, как годами лечатся от ПТСР, вызванного такой «терапией». Даже в тех случаях, когда не применялись наказания и терапия выглядела примерно так же, как в наше время. Это и невербальные люди, и так называемые «высокофункциональные», и даже «исцелившиеся», — те, кому сняли диагноз (разумеется, на самом деле их не «вылечили», а всего лишь сломали психику и приучили к неподходящим моделям поведения — таким, как имитация нейротипичного поведения 24/7).

Продолжить чтение «Лина Экфорд. «Ради моего народа»»

Автор: Лина Экфорд
Знаете, почему важна репрезентация?

Я читала научную литературу про диссоциацию — Онно ван дер Харта.

Я читала художку про людей с ДРИ.

Я понимала, что от ПТСР до ДРИ — спектр. Что у меня не может быть ДРИ и даже классического ПТСР, поскольку у меня почти не работает механизм диссоциации, работают другие психзащиты, — индивидуальная особенность.

Я много лет жила с человеком, у которого состояние, близкое к ДРИ, но немного не дотягивает (по крайней мере, до самого классического варианта).

Я замечала, что у человека:

  1. Амнезия в стрессовых ситуациях.
  2. Короткие периоды необычного поведения и частичная амнезия после (например, при том, что обычно у человека из-за детской психотравмы проблемы с жеванием и глотанием и он очень мало ест — иногда этот человек садится с огромной сковородкой долмы на пол, сьедает ее ВСЮ руками, а потом не может вспомнить, как это сделал).
  3. Известно, что у человека с-ПТСР, абьюзивная семья, психологические травмы с дошкольного возраста точно.
  4. Иногда человек ведёт себя странным образом, как будто другой человек, после либо не помнит, либо помнит фрагментами, либо помнит, но не понимает, что это было и не помнит своего эмоционального состояния в тот момент.
  5. Иногда просто изображает других людей, но иногда отдельные образы, явно связанные с какой-либо травмой, не похожи на притворство — абсолютно другая мимика, жесты, некоторые особенности и черты характера совсем другие, эта личность может вылезать внезапно, когда человек сам того не хочет и не ожидает (например, если триггернулся), эта личность лучше помнит какие-то моменты и эмоции, прослеживаются очевидные отличия от основной личности. Причём есть с чем сравнивать — человек любит изображать персонажей, и это выглядит НЕ так.
  6. У меня никак не получается воспринимать человека целостно (проблем с тем, чтобы целостно воспринимать людей, даже демонстрирующих крайне противоречивое поведение, у меня не было и в детстве). Просто мозги ломаются об это понимание — тут несколько разных людей, которые мне нравятся, а один вот не нравится, — и непонятно, что это и как, пытаешься себе объяснить, что ну тут я чего-то не понимаю, это какие-то последствия травмы, но человек-то один. А воспринимается все равно не так.
  7. Человек рассказывает странные истории из детства, примерно: «Я говорила, что я Вика и мне восемнадцать лет, не помню, зачем», «я иногда слышала голос внутри головы», «я говорила, что баюки настоящие», «я иногда разговаривала с Юкки, однажды я что-то сделала, даже не помню, что, в 12 лет, знаю что сделала только потому что так говорили родители, попыталась объяснить маме, что это не я, а Юкки, но мне сказали не слушать всяких Юкки. Не знаю, что за Юкки.» — при том, что у человека с враньем ну крайне плохо, и все свои немногочисленные попытки врать из детства человек описывает ВООБЩЕ не так, фантазии тоже — ВООБЩЕ не так. А тут как будто сам не понимает, что это.

И при этом мне не приходило в голову, что тут что-то около ДРИ. Ни разу. Совсем. Потому что у единственной диагностированной знакомой с ДРИ более классический вариант. У знакомых, у которых я подозревала ДРИ — тоже классика из разряда «триггернулся, пришёл в себя в другом городе, понял, что прошло столько-то дней, и все это время я называл себя другим именем». Потому что в публичном пространстве не было людей с ДРИ (опять же, кроме одной моей знакомой). Потому что в книгах и фильмах репрезентация либо никакая, либо та самая классика, как в «Билли Миллигане». Потому что в пабликах про менталки об этом не говорят.
Итог — знание теории, но полное непонимание, как это может выглядеть на практике, если человек не выглядит, как Сивилла или Миллиган.
И я не в первый раз на это попадаюсь. У меня были похожие проблемы с аутизмом («дураки психиатры, все дети такие, тут кроме задержки речи и низкого интеллекта ни одной проблемы нет, наоборот, на меня в детстве похоже» — пока не прочитала про Темпл Грэндин; а так могла бы попасть к психиатру на три года раньше) и депрессией/дистимией (которую я отрицала ДВАДЦАТЬ лет, пока не начала пить таблетки).
Отсутствие нормальной репрезентации — очень, очень серьезная проблема.

Лина Экфорд. Рецензия на фильм «После Томаса»

«-У Кайла редко случаются приступы, когда он с нами
-Потому что ты оставляешь его в покое, Кейт, а это — именно то, что ему нужно
-Но зачем брать его в магазин, если ты знаешь, что с ним такое случится?
-Потому что он должен учиться»

Речь идет о шестилетнем ребенке. И в этой цитате — вся суть фильма. Шестилетние дети редко ходят по магазинам и самостоятельно совершают покупки. Шестилетнего, отчаянно протестующего ребенка вовсе не надо насильно тащить в магазин и примерять ему несколько пар обуви — вряд ли подобный навык понадобится ему в ближайшие 10 лет. И ребенок — это человек, и он имеет право чувствовать то, что чувствует, и заниматься тем, что ему нравится — в разумных пределах.
Родители, конечно, этого не понимают. Им хорошо известно, как должна выглядеть стандартная «счастливая семья», и они, усвоив этот стереотип, изо всех сил пытаются впихнуть туда же своего ребенка. Что крайне проблематично, когда ребенок — аутист.
Кайл почти не интересуется своими родителями. Не говорит, что любит их. Не слушается. Не похоже, что он вообще воспринимает кого-либо, кроме себя, как одушевленное существо со своими мыслями, чувствами и потребностями.
Все меняется, когда ему дарят щенка. Кайл по-прежнему не заинтересован в общении с людьми, но собака ему явно нравится. Он называет пса Томасом, в честь паровозика из мультсериала и проводит с ним много времени. Кайл узнает много нового благодаря собаке. Он начинает пользоваться туалетом после того, как ему объяснили, почему щенок обучен не писать где попало, запоминает фразы, при помощи которых можно что-то просить, на примере щенка начинает понимать, что у других тоже есть свои потребности.

Однажды моя мать сказала мне, что в детстве я была похожа на Кайла. И завела привычный разговор о том, как ей было тяжело. Но почему при разговоре об аутичных детях все внимание всегда сосредоточено на родителях? Почему никто не думает, что при таком поведении родителей ребенку не менее тяжело, чем им?
Долгое время, до тех пор, пока не осознала значение слова «разум» и не разобралась немного в психологии окружающих людей, я была убеждена, что кошки разумнее, чем люди. Их действия были последовательны и легко объяснимы. Они были предсказуемы и ничего не делали просто так. Я не знала о том, что у других людей есть мысли и чувства, но бегала за котом с криком «боится!» — в том возрасте, когда еще не понимала, когда боюсь я сама. Мне было безразлично, что кто-то из родителей попадал в больницу в тяжелом состоянии, но я сильно переживала, когда сбежал наш кот. Причина проста — родители вели себя слишком непредсказуемо. Слишком сильно давили на меня. Слишком часто требовали, чтобы я делала что-то «как все дети». Я не видела смысла в их требованиях тогда, и я не вижу его сейчас. Теперь я знаю больше и могу объяснить, в чем причины их действий. Но здравого смысла в их действиях не было.
Мне было восемь, и мать говорила, что я люблю отца больше, чем ее, а я говорила, что не люблю никого из них.
Мне было восемь и мать требовала, чтобы я сказала хоть раз, что люблю ее, шантажировала меня, говорила, что больна и скоро умрет. А я плакала оттого, что не знала, куда, в случае смерти матери, отправят наших кошек и в какой квартире мне придется жить и повторяла «не люблю». Я не умела врать.

Конечно, собака кажется Кайлу более интересным собеседником, чем люди. В поведении собаки можно разобраться и она не предъявляет бессмысленных требований. Легко осознать, что такое существо что-то понимает и чувствует. А раз так — на его примере проще учиться.
Если бы и родители могли быть такими же понимающими и понятными — они тоже могли бы что-то дать своему ребенку.
К сожалению, эти выводы — не то, что хотели показать создатели фильма. Кайл начинает лучше ладить с родителями. Говорит матери, что любит ее. Вырастает и поступает в колледж. Вот так собака помогла родителям справится с их трагедией и наладить отношения с ребенком.

А история должна была быть вовсе не об этом. Даже при такой концовке видно, что произошло другое — несмотря на родителей, которые больше вредили, чем помогали, пусть и не со зла, несмотря на враждебно настроенный мир, Кайл смог обучиться, вписаться, жить полноценной жизнью и даже принять родителей, которые так и не смогли принять его. Не знаю, насколько это правильно. Но трагедия мальчика, вынужденного вписываться в эйблистский мир — это то, что я могу понять и чему могу сопереживать по-настоящему, в отличие от трагедии родителей, которую они создали себе сами.

«Услышать голос твой». Рецензия

Автор: Лина Экфорд.
Пожалуй, самая известная «родительская» книга про аутизм. Кэтрин Морис описывает, как аутизм был диагностирован сначала у ее дочери, затем — и у младшего сына, и как через какое-то время диагноз был снят «благодаря» ABA-терапии. Скажу сразу — к ABA как инструменту у меня отношение нейтральное. Мне не нравятся цели, которые обычно ставят родители и тераписты, но сам по себе прикладной поведенческий анализ может быть полезен во многих ситуациях. Я спокойно читаю книги по ABA и описанные в них истории, несмотря на то, что некоторые из них я могла бы назвать примером жестокого обращения с ребенком. Но эта книга отличается от остальных. «Услышать голос твой» — личная история, и потому в ней описаны все переживания матери. Некоторым кажется, что такая подача может помочь понять ситуацию со стороны матери, осознать, в каком состоянии пребывает родитель после того, как ребенок получает диагноз, научиться сопереживать родителю, а не только ребенку. На меня же эта книга произвела прямо противоположное впечатление. Мне было неприятно. И немного страшно.
Начинается все с того, что Кэтрин замечает за своей дочерью необычное поведение. В целом, все довольно типично для таких историй, так что не буду пересказывать все, а выделю моменты, которые многое сказали мне о Кэтрин, как о человеке.

Продолжить чтение ««Услышать голос твой». Рецензия»

Автор: Лина Экфорд

Много лет со мной такого не случалось, потому что я хорошо умею избегать неблагоприятных ситуаций, но на самом деле у меня все ещё могут быть аутичные мелтдауны. С полной потерей самоконтроля. Из-за сенсорных перегрузок.

Когда почти взрослая девка 12 лет орет по весь голос и падает на пол в электричке, это не только «некрасиво». Это вредит — реально вредит окружающим. Громкий крик и прочее.

Со мной так было. Проблема была в том, что я могла здраво оценивать своё состояние. Я говорила матери, что мне надо выйти из электрички или пойти сесть в углу. Сейчас. В состоянии сенсорной перегрузки я физически не справлялась с поддержанием тела а вертикальном положении. Более того, мать требовала, чтобы я в таком состоянии поддерживала с ней разговор. Меня не слушали и доходило все до того, что контроль над положением тела в пространстве отшибало, я кричала, плакала и падала на пол.
В этой ситуации есть виноватые. Мать. Целиком и полностью. Я делала все, что в моих силах и поясняла, в чем заключаются мои потребности. Мать не слушала. Это была, буквально, пытка.

Когда мне было шесть и я из-за жары и яркого солнца упала с рамы велосипеда (мать возила меня на раме), это было опасное для других действие. Можно было вдвоём навернуться с велосипеда, а то и попасть под машину.
В этой ситуации не было виноватых. Я не обладала достаточными коммуникативными навыками, чтобы пояснить, что мне плохо, и достаточным контролем над своими реакциями, чтобы понять, что не выдержу стоять на ногах до дома.

Если сейчас я без всякой необходимости, без причины, пойду на шумное мероприятие с мерцающим светом, где, например, вдобавок ещё и принято обниматься, и буду картонов пытаться, предположим, танцевать и вести разговоры в этой обстановке, игнорируя своё состояние, а в итоге врежу кому-то за попытку приобнять меня за плечи, упаду на пол, начну орать и лупить себя и окружающих — вина целиком и полностью будет на мне. Потому что, в таком случае, я знаю, что будет, и добровольно довожу себя до срыва.

И честно, если бы последний случай описывали как «онажневиновата», я была бы против. Если я аутистка — это не значит, что я не могу контролировать себя, это не значит, что я не могу учитывать последствия.
Но первые два — да.
И пока неизвестно, сам человек спровоцировал у себя мелтдаун или от него ничего не зависело — следует предполагать наиболее выгодный для человека вариант. Это просто гуманнее. И крайне редко кто-то доводит себя до мелтдауна специально.
А вот гыгыкать и показывать пальцами, когда человек в таком состоянии, в любом случае не следует. Даже если сам себя довёл. Даже если сам себя довёл назло людям. Для начала надо хотя бы дождаться, пока человек не будет в уязвимом положении и прояснить ситуацию.

В этом все дело.
Нельзя использовать диагноз для оправдания неприемлемого поведения, но следует учитывать контекст, состояние и прочее. Это касается не только аутизма, это касается менталок и состояний, в которых человек не может себя контролировать, в целом. И тут есть довольно нечеткая грань между тем, чтобы оправдывать человека диагнозом и тем, чтобы осуждать человека за то, что он не может контролировать. Все намного сложнее, чем просто «отсутствие вреда другим». И мнения у разных людей могут различаться.

Лина Экфорд. Эмоции и слова

На протяжении многих лет я не умела различать эмоции и давать им названия. Я не знала, чем эмоции отличаются от физических ощущений. Более того, окружающие объясняли мне эмоции как что-то, связанное с «душой», а потому я долгое время считала, что никаких эмоций у меня в принципе нет — я не верила в Бога, не чувствовала, что у меня есть душа. Все люди, которых я знала, были верующими, а потому мне казалось, что их рассказы о чувствах — всего лишь истории о сверхъестественном.

Я была тем самым типичным аутичным ребёнком, который отличает «грустные» мультяшные рожицы от «счастливых», но не понимает, что изображено на картинках с менее очевидными эмоциями (злость, смущение, удивление и т.д.). Тем самым подростком, который в ярости прошибает кулаком дверь, но не теряет уверенности в том, что не чувствует «ничего».

Типичная картина, да? Человек, который абсолютно не понимает собственных эмоций? Продолжить чтение «Лина Экфорд. Эмоции и слова»

Пост со страницы Лины Экфорд.

Обратила внимание на то, что постоянно описываю контролеру маршрут своей поездки вместо того, чтобы сказать, что мне нужен билет на один день. Потому что как покупают билет до определенной остановки я видела, а как покупают дневной — нет. 😆

Это не из-за английского языка. Когда-то я годами регулярно проезжала на маршрутке на сто метров дальше. Каждый раз. Потому что понятия не имела, как попросить остановиться у поворота и ехала до остановки. В первые несколько месяцев было ещё хуже — я ехала, пока кто-то не останавливал маршрутку. Потом научилась просить самостоятельно.

Знаете, из чего состоит задача «научиться просить у водителя остановиться на остановке»?

1. Выяснить, что стилистика просьб об остановке отличается от повседневной речи — следовательно, придётся в точности скопировать чью-то фразу, поскольку навыка формулирования фраз такой стилистики в такой обстановке у меня ещё нет.

2. Понять, что все просят об остановке РАЗНЫМИ словами. Даже если остановка одна и та же. Долго пытаться понять, что же из всего этого выбрать.

3. Выбрать фразу «На остановке остановите, пожалуйста», поскольку тут самое важное идёт в самом начале, при этом просьба является вежливой.

4. Продолжить наблюдать за другими пассажирами, чтобы выяснить, когда именно просить об остановке.

5. Начать экспериментировать, пытаясь понять, с какой громкостью должна быть сказана фраза, чтобы ее услышали. В первые пару раз вроде не услышали, потом научилась произносить это громко и четко.

А останавливать маршрутку у поворота так и не научилась. Так делали слишком редко, изучать нечего, с импровизацией проблемы… Лет через пять начала иногда тормозить маршрутку, где надо. Но так и не доучилась, переехала в другое место в 23 года.

Понимаете, почему меня так бесит отсутствие инклюзии и обучения молодых аутичных людей (особенно «оооочень высокофункциональных») простым повседневным навыкам? Отсутствие нормальной диагностики в РФ? Мне-то уже давно не надо, но многим пригодилось бы.

Пост со страницы Лины Экфорд.

Скажу, как аутичный человек. С 2012 года я изучала все, что могла найти про аутизм на русском языке. И то, что делали «люди с синдромом Аспергера», и то, что делали специалисты и родители.

Все это время я видела только одно. В России нет ничего для аутистов. Ничего. Совсем. Ноль.

Есть кошмарные эйблистские организации, агрессивно продвигающие свою повестку. Те самые, после которых аутичные люди приходили плакаться Айман в личку, как хотели покончить с собой после чтения их сайтов. Объяснимая реакция.

Есть мракобесные мероприятия, где матерям-эйблисткам рассказывают, как важно «лечить аутизм» диетами и как страшны прививки. Есть эйблистские центры «помощи» где инфантилизируют аутичных людей и заставляют их находиться в сенсорно неблагоприятных условиях. Есть предположительно хорошая система помощи для инвалидов, с сопровождаемым проживанием, в «перспективах» — по крайней мере, туда могут брать аутичных людей и плохого я о них пока не слышала. Но это тоже «общеинвалидное», от людей, которые ничего не смыслят в тех идеях, которые продвигают аутичные активисты во всем мире.

Итог — нет ничего. Абсолютно. Медикализация, медикализация и ещё раз медикализация, исключение аутичных людей из разговоров о них самих. Изредка — использование «удобных» тяжело травмированных аутичных людей для продвижения эйблистской повестки. Разнообразные «мы не эйблисты, но…» в стиле «психоактивно» — возможно, лучшее, что есть в России.

А что нейроразнообразие? Немного упоминаний в СМИ. Айман сделал. Лекции в ЛГБТ-среде. Опять Айман. Листовки с информацией об аутизме без патологизации. Снова Айман. Статьи о нейроразнообразии стали распространяться с 2016 года по крупнейшим фем-группам. И опять Айман.

Ряд небольших, но заметных достижений в области распространения идей движения за нейроразнообразие. И за всем этим — один человек и его союзники.

В прошлом году появилась новая заметная аутичная активистка, оказывающая влияние на русскоязычное общество. Маша с каналом «crazymarydi». Сама, с нуля, без союзников, как Айман в 2015. Очень хороший проект.

Оффлайновые же мероприятия, где можно было узнать об аутизме, прекратились два с половиной года назад, с отъездом Айман.

Недавно мне говорили, что Шеффилд— город уровня каких-нибудь Нью-Васюков, как и вся Британия, кроме Лондона. Давайте я, как аутичный человек, сравню, что мне предлагает «британская глубинка, где ничего нет» в сравнении с Петербургом.

Как я уже сказала, в Петербурге для меня, как аутичного человека, не было ничего, кроме сделанного лично Айманом.

Здесь есть мероприятия. Есть регулярные встречи аутичных людей. Мероприятия тут вовсе не Питерского уровня — мы даже видели Сильбермана! Недалеко от дома есть специальные инклюзивные кинопоказы для аутичных людей. Конечно, в обществе есть эйблизм, но случайные люди, ничего не знающие об аутизме, ещё ни разу не говорили мне или Айману таких ужасных вещей, как говорят якобы образованные сотрудники эйблистских организаций в России.

Сейчас коронавирус, сидим дома. Но в первый год мы были поражены тем, что здесь для аутистов есть многое — по сравнению с НИЧЕМ (кроме того, что организуешь сам) в РФ.

На фото — Айман с американским писателем и журналистом Стивом Сильберманом, автором книги о нейроразнообразии «neurotribes».

Инклюзия

Автор: Лина Экфорд

Весь мир говорит об аутизме и об инклюзии, но за свою жизнь я так и не увидела ни одного по-настоящему инклюзивного мероприятия.

Казалось бы, все знают, что социальные ситуации и неожиданности могут быть сложными для аутичных людей, но каждый раз, везде и всегда, я вижу одно и то же.

Указывается место проведения мероприятия. Иногда — подробности, как туда дойти. Все. Есть ли на входе охранник? Спрашивает ли он что-то? Что отвечать? Если дверь нужного помещения закрыта, стучать или звонить? А что сказать на входе? Этой информации нет. Никогда.

На мероприятии может стоять бойлер с горячей водой, чай, кофе. В лучшем случае рядом будет стоять человек и подсказывать не умеющим пользоваться бойлером людям, куда нажимать. Никогда и никто не вешает над столом табличку, вроде «это кофе и чай для посетителей, наливать можно в любом количестве, бойлером пользоваться так-то». Никогда. Да, сейчас я пойму, что если все подходят к столу и наливают себе попить, то, вероятно, это значит, что можно подойти и тоже налить. В двадцать лет мне бы это даже в голову не пришло.

Указать в описании мероприятия или повесить листочек с указанием, что можно занимать любое свободное место? Сделать цветные бейджики? Не просить для записи на мероприятие заполнить анкету с очень расплывчатыми и неточными вопросами? Указать точно, к кому надо обратиться, если видишь, что у них чайник треснул или стул сломался? Нет, видимо, это слишком сложно. Зато разглагольствований о том, как важно для них сделать инклюзивное мероприятие, всегда много.

Ладно, мне это безразлично — я не люблю всякие сборища, на лекциях у феминисток и лгбт-активистов почти всегда говорят то, что легко можно найти в интернете в более удобной для понимания форме — мне не интересны мероприятия. А если иногда хотелось куда-то сходить, меня и Айман может отвести, у неё таких проблем не возникает. В крайнем случае я и сама могу сходить, просто это будет очень сложно и вымотает до предела. Дискуссии, даже когда они достаточно структурированы, построены так, что участвовать в них я в принципе не могу — если в конце мероприятия у меня есть вопросы или интересные мысли, то… обычно у меня уже нет возможности озвучивать это устно, только в письменном виде.

Опять же, я не люблю участвовать в каких-то разговорах с толпой людей сразу, и то, что у меня нет возможности написать, а не формулировать устно, мне не мешает — я просто промолчу.

Но это мешает другим. Это мешает тем аутичным людям, которые не могут нормально функционировать в неструктурированной среде, у которых есть хоть сколько-нибудь заметные сенсорные проблемы, у которых есть или были хотя бы самые минимальные проблемы с устной речью. Тем людям, которые хотят участвовать в различных мероприятиях, но не знают, как.

И раз за разом организаторы, изначально орущие о том, как важна инклюзивная среда, приглашающие знающих людей помочь им ее создать, в итоге игнорируют все рекомендации и устраивают сегрегированные мероприятия, на которые многие люди просто не смогут попасть, а если и смогут попасть — не смогут воспользоваться бойлером, гардеробом, сесть на наиболее удобное место, принимать активное участие в интересных/отказываться от неинтересных и неприятных частей мероприятия, потому что нигде не указано, как это делать. И как это преодолеть — непонятно.

Автор: Лина Экфорд

Я агрессивна. Всегда была.

Я никогда не нападала на людей ради развлечения. Я никогда не нападала на слабых. Я никогда не нападала без повода. Это правда.

Но я агрессивна.

Я всегда знала это и никогда не скрывала. Наоборот, часто шутила на эту тему, преувеличивала.

До тех пор, пока мне не диагностировали СА.

Тогда я стала бояться того, что на мне лежит ответственность. «Аутисты жестоки и агрессивны». Я знаю, что это ложь. Среди аутичных людей мало правонарушителей, и мы не более агрессивны, чем нейротипики.

Но люди говорят это. И теперь на мне лежит ответственность. Я не должна подтверждать это. Когда я рассказываю о том, как я кого-то побила или кому-то угрожала, надо десять раз подчеркнуть вынужденность этого положения, подчеркнуть в истории те стороны, которые сделают невозможными обвинения в чрезмерной жестокости. Врать я не умею, но сделать это — могу.

Я так и делала какое-то время.

Позже я поняла, что это не имеет смысла. Люди могут видеть множество добрых, мягких аутичных людей, для которых агрессивное поведение немыслимо. Которые не могут даже ударить в ответ. Если их не убеждает ни это, ни статистика, — это не мои проблемы.

Если попытаться ударить ключами в шею напавшего поздним вечером мужика, отхлестать проводом от удлинителя парней, которые пытались забросать меня камнями, отлупить до крови доской по рукам неуправляемую воровку, которая портит и крадет наши вещи и годами организует травлю против меня, пригрозить убийством все той же воровке или незнакомому парню, поздно вечером в лесу преградившему выход из шалаша и требующему смотреть на его член — это для кого-то немотивированная агрессия — то это тоже не мои проблемы.

Если кто-то недоволен тем, что мне было приятно отвечать агрессией на агрессию — это тоже не мои проблемы.

Если кому-то не нравятся мои мысли — например, то, что я мечтала содрать кожу с мерзкой учительницы, несправедливо меня обвиняющей… да, это тоже не мои проблемы.

Дело в том, что если люди хотят во что-то верить — они верят. Им не нужны доказательства. Если людям хочется верить, что все аутисты агрессивны — они и комара, прихлопнутого аутистом, приравняют к убийству. Хочется верить, что все сплошь аутисты гениальны и миролюбивы — хорошая память приравняется к сверхвысокому интеллекту и уникальным способностям, а ступор и невозможность дать сдачи при побоях — к великой любви ко всему живому.

Я могу распространять информацию и искать статистику. Я должна выбирать цивилизованный путь решения проблем там, где он возможен. Но я не могу, не хочу и не должна оправдываться за своё существование и свой характер.

Аутичные люди с низким IQ?

Не способные устроиться на работу или удержаться на ней?

Со слабовыраженной эмпатией?

С другими качествами, считающимися «негативными» и распространёнными у аутистов?

Вы тоже не должны.

Никто не должен.