Итак, пост о «я просто придумываю».

На самом деле, ощущение что все должно быть более стандартно и вы просто придумываете было почти у всех множественных систем, которых я знаю. У англоязычных блоггеров и влоггеров, у моих знакомых на постсоветском пространстве, у всех кто об этом говорил.

ОК, я уверен что есть системы у которых подобного не было, чисто статистически, но редкостью уж скорее являются те кто абсолютно и сразу уверен.

На самом деле, множественность (ДРИ/OSDD) развивается чаща всего для защиты человека от окружения, ради этого мозг ребёнка «создаёт» альтеров, а что может быть в нашем мире опаснее чем серьезные отличия от большинства? Поэтому альтерам свойственно мимикрировать, скрываться от хоста, иногда даже сомневаться в существовании других альтеров. Мысли о диссоциации могут вытесняться.

Вы можете выдавать желаемое (почти автоматическое стремление к нормальности) за действительное.

Так у меня уже было с ОКР, аутизмом, трансгендерностью, сексуальным влечением к женщинам — все эти «ненормальные» и стигматизированные особенности я отрицал пока уже правда не становилась ну очень очевидной.

Казалось бы, уже надо научиться и не наступать на одни и те же грабли?

Не тут то было!

Читаю точно так же, как я читал про аутизм:

— Просто для написания своей книги, там же есть аутичные/множественные персонажи…

— Вот важно же понять что говорят ученые, все исследования… вроде обычные вещи называют расстройством, не, совпадение. Странные ученые.

— личный опыт. Надо для книги изучить. О, опыт похож на мой? С кем не бывает? Совпадение!

Все это у меня уже было с аутизмом.

Как и следующие шаги — попытки «смягчить» симптомы, объяснить их через что-то другое (например, через дейдриминг или забывчивость), избегание некоторых фактов указывающих на диагноз пока меня в них не ткнут, разговор со специалистом который говорит что да, возможно, очень вероятно, начало работы над диагностикой и параллельно с этим чувство, что все наконец становится на свои места.

Это круто, когда прошлое и настоящее вдруг становится понятнее.

Когда лучше понимаешь причины своих странных действий, лучше понимаешь в чем другие люди от тебя отличаются.

Но начинается все обычно не с этого, а с подозрения и с попытки отрицать это подозрение. Что нормально и естественно, потому что общество слишком давит на нас, чтобы мы были «как все».

Понятия не имею, откуда берётся миф что все хотят быть «не такими как все». Потому что в реальности я встречал то, что и я, и многие другие люди стремились вписаться или не привлекать к себе внимание, и начинали говорить о своих отличиях только когда понимали что это невозможно.

Мало кто — в основном очень смелые или привилегированные люди — решаются выставлять на пока отличия, которые стигматизированы в обществе, сразу и не задумываясь. Но даже они говорит об отличиях как о чем-то скорее нейтральном, как о цвете волос или о форме ушей. Сценарий — «я нашёл стигматизированный диагноз и теперь им хвастаюсь» я не встречал вообще.

Лина Экфорд. Рецензия на фильм «После Томаса»

«-У Кайла редко случаются приступы, когда он с нами
-Потому что ты оставляешь его в покое, Кейт, а это — именно то, что ему нужно
-Но зачем брать его в магазин, если ты знаешь, что с ним такое случится?
-Потому что он должен учиться»

Речь идет о шестилетнем ребенке. И в этой цитате — вся суть фильма. Шестилетние дети редко ходят по магазинам и самостоятельно совершают покупки. Шестилетнего, отчаянно протестующего ребенка вовсе не надо насильно тащить в магазин и примерять ему несколько пар обуви — вряд ли подобный навык понадобится ему в ближайшие 10 лет. И ребенок — это человек, и он имеет право чувствовать то, что чувствует, и заниматься тем, что ему нравится — в разумных пределах.
Родители, конечно, этого не понимают. Им хорошо известно, как должна выглядеть стандартная «счастливая семья», и они, усвоив этот стереотип, изо всех сил пытаются впихнуть туда же своего ребенка. Что крайне проблематично, когда ребенок — аутист.
Кайл почти не интересуется своими родителями. Не говорит, что любит их. Не слушается. Не похоже, что он вообще воспринимает кого-либо, кроме себя, как одушевленное существо со своими мыслями, чувствами и потребностями.
Все меняется, когда ему дарят щенка. Кайл по-прежнему не заинтересован в общении с людьми, но собака ему явно нравится. Он называет пса Томасом, в честь паровозика из мультсериала и проводит с ним много времени. Кайл узнает много нового благодаря собаке. Он начинает пользоваться туалетом после того, как ему объяснили, почему щенок обучен не писать где попало, запоминает фразы, при помощи которых можно что-то просить, на примере щенка начинает понимать, что у других тоже есть свои потребности.

Однажды моя мать сказала мне, что в детстве я была похожа на Кайла. И завела привычный разговор о том, как ей было тяжело. Но почему при разговоре об аутичных детях все внимание всегда сосредоточено на родителях? Почему никто не думает, что при таком поведении родителей ребенку не менее тяжело, чем им?
Долгое время, до тех пор, пока не осознала значение слова «разум» и не разобралась немного в психологии окружающих людей, я была убеждена, что кошки разумнее, чем люди. Их действия были последовательны и легко объяснимы. Они были предсказуемы и ничего не делали просто так. Я не знала о том, что у других людей есть мысли и чувства, но бегала за котом с криком «боится!» — в том возрасте, когда еще не понимала, когда боюсь я сама. Мне было безразлично, что кто-то из родителей попадал в больницу в тяжелом состоянии, но я сильно переживала, когда сбежал наш кот. Причина проста — родители вели себя слишком непредсказуемо. Слишком сильно давили на меня. Слишком часто требовали, чтобы я делала что-то «как все дети». Я не видела смысла в их требованиях тогда, и я не вижу его сейчас. Теперь я знаю больше и могу объяснить, в чем причины их действий. Но здравого смысла в их действиях не было.
Мне было восемь, и мать говорила, что я люблю отца больше, чем ее, а я говорила, что не люблю никого из них.
Мне было восемь и мать требовала, чтобы я сказала хоть раз, что люблю ее, шантажировала меня, говорила, что больна и скоро умрет. А я плакала оттого, что не знала, куда, в случае смерти матери, отправят наших кошек и в какой квартире мне придется жить и повторяла «не люблю». Я не умела врать.

Конечно, собака кажется Кайлу более интересным собеседником, чем люди. В поведении собаки можно разобраться и она не предъявляет бессмысленных требований. Легко осознать, что такое существо что-то понимает и чувствует. А раз так — на его примере проще учиться.
Если бы и родители могли быть такими же понимающими и понятными — они тоже могли бы что-то дать своему ребенку.
К сожалению, эти выводы — не то, что хотели показать создатели фильма. Кайл начинает лучше ладить с родителями. Говорит матери, что любит ее. Вырастает и поступает в колледж. Вот так собака помогла родителям справится с их трагедией и наладить отношения с ребенком.

А история должна была быть вовсе не об этом. Даже при такой концовке видно, что произошло другое — несмотря на родителей, которые больше вредили, чем помогали, пусть и не со зла, несмотря на враждебно настроенный мир, Кайл смог обучиться, вписаться, жить полноценной жизнью и даже принять родителей, которые так и не смогли принять его. Не знаю, насколько это правильно. Но трагедия мальчика, вынужденного вписываться в эйблистский мир — это то, что я могу понять и чему могу сопереживать по-настоящему, в отличие от трагедии родителей, которую они создали себе сами.

«Услышать голос твой». Рецензия

Автор: Лина Экфорд.
Пожалуй, самая известная «родительская» книга про аутизм. Кэтрин Морис описывает, как аутизм был диагностирован сначала у ее дочери, затем — и у младшего сына, и как через какое-то время диагноз был снят «благодаря» ABA-терапии. Скажу сразу — к ABA как инструменту у меня отношение нейтральное. Мне не нравятся цели, которые обычно ставят родители и тераписты, но сам по себе прикладной поведенческий анализ может быть полезен во многих ситуациях. Я спокойно читаю книги по ABA и описанные в них истории, несмотря на то, что некоторые из них я могла бы назвать примером жестокого обращения с ребенком. Но эта книга отличается от остальных. «Услышать голос твой» — личная история, и потому в ней описаны все переживания матери. Некоторым кажется, что такая подача может помочь понять ситуацию со стороны матери, осознать, в каком состоянии пребывает родитель после того, как ребенок получает диагноз, научиться сопереживать родителю, а не только ребенку. На меня же эта книга произвела прямо противоположное впечатление. Мне было неприятно. И немного страшно.
Начинается все с того, что Кэтрин замечает за своей дочерью необычное поведение. В целом, все довольно типично для таких историй, так что не буду пересказывать все, а выделю моменты, которые многое сказали мне о Кэтрин, как о человеке.

Продолжить чтение ««Услышать голос твой». Рецензия»

Айман Экфорд.Психические нормы во многом зависят от культуры

Психические нормы во многом зависят от культуры.
Так уж сложилась история, что разные культуры более терпимы к разным нейроотличиям.
Так скажем японцы более сдержанные и отстраненные и аутичный способ выражения эмоций может выглядеть там приемлемее, чем на Западе.
Во многих арабских странах, наоборот, даже мальчикам навязывается эмоциональность. Так образец для подражания мусульман, с которого они берут пример — это Пророк Мухаммед, мужчина, который открыто не скрывал своих слез, и чьи сподвижники — взрослые мужики, воины — плакали вместе с ним. Так что эмоциональным парням проще мимикрировать в арабских культурах, чем в европейских и тем более чем в японской.

Некоторые культуры более «мистические» и поэтому в них проще ужиться людям с шизотипическим расстройством.

Некоторые культуры очень коллективистские — российская, китайская, корейская, индийская — и поэтому у людей с проблемным пониманием личных границ там могут начаться серьезные внутренние проблемы, они будут более подвержены абьюзу потому что культура «доломает» им эти границы, но при этом общество будет игнорировать вызванные этим расстройства.

Некоторые культуры более индивидуалистические и поэтому там на проблемы абьюза и пост-травмы обращают больше внимания.

В некоторых культурах поощряются некоторые расстройства — скажем, трудоголизм.

В общем, эту тему можно продолжать бесконечно. Но восприятие нейроотличий и менталок так же завязано на культуре, как и восприятие гендера.
И точно так же как один и тот же мальчик может казаться мужественным в Саудовской Аравии и «нюней» в России, один и тот же аутичный ребёнок может казаться адекватным в Японии и неадекватным в Сирии. Один и тот же человек с трудоголизмом может казаться героем в США и больным человеком в Финляндии.

Что ещё раз показывает относительность нормы. И что норма должна устанавливаться не в зависимости от того, что принято навязывать в обществе, а в зависимости от того, что причиняет человеку страдание само по себе, вне зависимости от культуры, а что — нет.

Айман Экфорд. О сочетании нейроотличий

Один тролль стал меня доставать вопросами о том, как моя предположительно диссоциация (и точно пост-травма) может сочетаться с аутизмом и ОКР.

Я вначале решил, что стоит проигнорировать, а потом подумал что не, лучше объяснить. Не для тролля. Для тех, кто реально хочет знать.

На самом деле, я встречал уже довольно много аутичных людей не просто в диссоциативном спектре (с OSDD), а даже с «полноценным» ДРИ.

Это довольно объяснимо — у аутистов работают те же системы защиты что и у нейротипиков. Причём могут быть крайности — я знаю как аутичных людей, у которых ничего не вытесняется и все системы защиты направлены на сохранение неизменности личности, так и диссоциативных.
Но в любом случае, механизм защиты у аутичных людей тот же, что у любых
людей — да и вообще, у у любых млекопитающих. Вот только у аутичного ребёнка больше шансов травмироваться, чем у нейротипичного, потому что общество рассчитано на нейротипиков, и на аутичных детей больше давят.
Согласно теории структурной диссоциации ДРИ — высшая степень ПТСР*.

Вот у нас уже есть аутичный человек с диссоциацией — точнее даже система где «первая» личность была аутичной. Вероятно, вторая тоже.
Итак, что происходит дальше? А дальше у нашего аутичного хоста шансов «заработать» ОКР — а также депрессию, тревожность, социофобию — дофига и больше. Потому что ОКР относится как раз к тем менталкам, которые возникают из-за стресса, а если ты мало того, что аутичный, так ещё у тебя бывает амнезия/голоса в голове/появление и «пропадание» навыков/частый дериал, то стресса точно будет много.
——

* Кстати, если говорить обо мне, то мне ещё припоминают религиозную травму — которая вообще часть с-ПТСР ну а в моем случае вероятно OSDD, потому что она воспринимается так, будто часть меня — точнее мой альтер, который вариант меня в подростковом возрасте — религиозный фанатик.

(На фото я с «кофтой», которая появилась у меня в гардеробе как раз после ощущения, что в моем сознании кроме меня есть один из моих альтеров, так что выбирал это он. Знать бы ещё кто. И да, кофта оказалась индийским платьем на ребёнка лет 8-ми).

Айман Экфорд. О стигме шизофрении

Мне сложно понять людей, которые строят предположения о том, что я «шизик» для того, чтобы оскорбить меня или объявить мой опыт «неправильным».
Потому что мне это только показывает уровень политической (не)осознанности и эйблизма оппонента.
В России стигма людей с шизофренией во многом политическая. То есть, в СССР людей, чья политическая позиция противоречила позиции власти буквально запирали в больницах якобы ради лечения шизофрении или шизотипического расстройства (которое в Совке называли «вялотекущей шизофренией»). А на самом деле просто ради того, чтобы «залечить» их до смерти или как минимум изолировать от мира наиболее позорным способом.
То есть, в России и в других постсоветских странах оскорбление «шизик» политическое, и если бы в этих культурах было бы принято переосмыслять исторический опыт, стигма с шизофрении на постсоветском пространстве была бы снята именно потому что это одна из тех стигм, которая вредила (и вредит) населению в целом.
Стыдно признаться, но я долго верил в правдивость этой стигмы.
Меня, если честно, раньше пугало что у меня может быть шизофрения. Когда я слышал голос Юкки впервые я испугался, что у меня галлюцинации и боялся пока мне не сказали, что люди с шизофренией слышат голоса извне, а не внутри своей головы.
В те же времена я очень скептически относился к тому, что люди с шизофренией могут здраво оценивать свой опыт и считал, что им нельзя доверять.
Сейчас я понимаю, насколько это было мерзко и эйблистки. В свое оправдание могу сказать только то, что тогда я еще не знал английский. На русском материалов о шизо-спектре мало. На английском же есть уйма материалов — от личного опыта до научных исследований — о шизофрении и о том, как мыслят люди с шизофренией. Я никогда глубоко не изучал эту тему, но одно я знаю наверняка — в нормальных странах люди с шизофренией могут жить обычной жизнью. И стереотипный образ «неадекватного шизика» так же далек от реальности, как стереотипный образ «идиота-саванта» далек от опыта реальных аутичных людей, даже савантов, даже тех у кого интеллектуальная инвалидность.

Да, я и люди с шизофренией во многом испытывают противоположный опыт.
Мне пришлось долго учиться, чтобы начать прислушиваться к альтерам внутри моего сознания, а людям с шизофренией приходилось учиться чтобы не слушать голоса извне.

Мне, как аутисту без шизотипических черт, крайне несвойственно «магическое» мышление и проблемы в общении вызваны не излишней образностью и ассоциативностью, а наоборот тем что мне приходилось долгие годы учиться образности, что я понимал все слишком буквально, ожидал некой не принятой в обществе четкости и логической структурированности.
У меня никогда не было бы такой жуткой травмы от православия, если бы я мог примирить свое мышление с «реальностью» мистики. Жизнь была бы намного проще если бы у меня была бы хоть десятая часть символически-магического мышления среднего шизотипика.

Пожалуй ближе всего я был к людям из шизо-спектра благодаря ОКР, когда у меня была «измененка» сознания.

Но я жалею что скажем у меня не было эпизода, во время которого я бы из-за травмы испытывал симптомы, схожие с шизофренией. Или что я не понимаю мышление людей с шизофренией и с шизотипическим расстройством лучше.
Потому что тогда я смог бы нормально говорить о стигме, окружающей это состояние, и какой же мерзкий абсурд предположение о том, что шизо-спектр может сделать человека «хуже», менее «полноценным» или более опасным!

Пока только могу сказать, что к сожалению не знаю близко ни одного человека с шизофренией. Но знаю нескольких людей с шизотипическим. У одного из них оно проявляется очень явно. Этот человек, кстати, находится одновременно и в аутистическом спектре и в шизо-спектре — редкое, но очень интересное сочетание. Иногда мне бывает сложно понять его, сложно читать его тексты. Но при этом он один из самых гуманистически настроенных, по-настоящему добрых, искренних и нестандартно мыслящих людей из тех, кого я знаю на постсоветском пространстве.

Автор: Лина Экфорд

Много лет со мной такого не случалось, потому что я хорошо умею избегать неблагоприятных ситуаций, но на самом деле у меня все ещё могут быть аутичные мелтдауны. С полной потерей самоконтроля. Из-за сенсорных перегрузок.

Когда почти взрослая девка 12 лет орет по весь голос и падает на пол в электричке, это не только «некрасиво». Это вредит — реально вредит окружающим. Громкий крик и прочее.

Со мной так было. Проблема была в том, что я могла здраво оценивать своё состояние. Я говорила матери, что мне надо выйти из электрички или пойти сесть в углу. Сейчас. В состоянии сенсорной перегрузки я физически не справлялась с поддержанием тела а вертикальном положении. Более того, мать требовала, чтобы я в таком состоянии поддерживала с ней разговор. Меня не слушали и доходило все до того, что контроль над положением тела в пространстве отшибало, я кричала, плакала и падала на пол.
В этой ситуации есть виноватые. Мать. Целиком и полностью. Я делала все, что в моих силах и поясняла, в чем заключаются мои потребности. Мать не слушала. Это была, буквально, пытка.

Когда мне было шесть и я из-за жары и яркого солнца упала с рамы велосипеда (мать возила меня на раме), это было опасное для других действие. Можно было вдвоём навернуться с велосипеда, а то и попасть под машину.
В этой ситуации не было виноватых. Я не обладала достаточными коммуникативными навыками, чтобы пояснить, что мне плохо, и достаточным контролем над своими реакциями, чтобы понять, что не выдержу стоять на ногах до дома.

Если сейчас я без всякой необходимости, без причины, пойду на шумное мероприятие с мерцающим светом, где, например, вдобавок ещё и принято обниматься, и буду картонов пытаться, предположим, танцевать и вести разговоры в этой обстановке, игнорируя своё состояние, а в итоге врежу кому-то за попытку приобнять меня за плечи, упаду на пол, начну орать и лупить себя и окружающих — вина целиком и полностью будет на мне. Потому что, в таком случае, я знаю, что будет, и добровольно довожу себя до срыва.

И честно, если бы последний случай описывали как «онажневиновата», я была бы против. Если я аутистка — это не значит, что я не могу контролировать себя, это не значит, что я не могу учитывать последствия.
Но первые два — да.
И пока неизвестно, сам человек спровоцировал у себя мелтдаун или от него ничего не зависело — следует предполагать наиболее выгодный для человека вариант. Это просто гуманнее. И крайне редко кто-то доводит себя до мелтдауна специально.
А вот гыгыкать и показывать пальцами, когда человек в таком состоянии, в любом случае не следует. Даже если сам себя довёл. Даже если сам себя довёл назло людям. Для начала надо хотя бы дождаться, пока человек не будет в уязвимом положении и прояснить ситуацию.

В этом все дело.
Нельзя использовать диагноз для оправдания неприемлемого поведения, но следует учитывать контекст, состояние и прочее. Это касается не только аутизма, это касается менталок и состояний, в которых человек не может себя контролировать, в целом. И тут есть довольно нечеткая грань между тем, чтобы оправдывать человека диагнозом и тем, чтобы осуждать человека за то, что он не может контролировать. Все намного сложнее, чем просто «отсутствие вреда другим». И мнения у разных людей могут различаться.

Разбираясь с фанатиками

Пояснение: множественная система — это когда несколько личностей разделяют одно тело; в психиатрии множественным системам обычно диагностируют ДРИ (диссоциативное расстройство идентичности) или другие диссоциативные состояния)

Автор: Кэрри Докинз
Источник: http://www.exunoplures.org/main/articles/evangelists/


Давайте-ка я скажу прямо, так, чтобы все услышали: я ненавижу фанатиков, настраивающих на объединении множественных систем.

Интеграционные фанатики — это те, кто очень навязчиво и настойчиво продвигает идею интеграции (да, попыток объединить всех членов системы в «единую личность»). Они рассматривают интеграцию как универсальное лечение множественности, вне зависимости от реального уровня функционирования системы. Такую позицию разделяют люди, которые придерживаются медицинской модели в понимании множественности.

Заметьте, я не против медицинской модели как таковой — я против медикализации всех множественных идентичностей. Я просто против того, чтобы «нормализация» рассматривалась как единственный вариант ответа на психические отличия, особенно на психические отличия, которые не вызывают проблем с функционированием (А если и вызывают, то проблемы скорее связаны с аккомодацией, а не с самим состоянием).

Фанатики интеграции высказывают ноль уважения к разнообразию человеческого восприятия. Они считают, что здоровая психика может функционировать только одним определенным способом, и что любой, кто отклоняется от этой «идеальной» модели, 

болен, вне зависимости от того, каков реальный опыт системы. Это терапия, где всех мерят по одному образцу. Вместо того, чтобы обращать внимание на нас, специалисты, которые проводят такую терапию, фокусируются на выдуманной модели функциональности.

Я понимаю, что у многих фанатиков интеграции есть личная заинтересованность в том, чтобы эту самую интеграцию пропагандировать. Но при этом интеграция не является универсальным решением для всех систем, в том числе это не то решение, которое подошло бы нашей системе. Мы гораздо лучше функционируем, будучи отдельными личностями, чем если бы мы функционировали после «объединения». В любом случае, я не думаю что в нашем случае интеграция в принципе возможна — мы все разные люди с разными склонностями, ценностями и мнениями и даже когда мы соглашаемся  друг с другом, то делаем это по-разному. Я не Хесс, а он — не я, и это было бы очень сложно, практически невозможно, — соединить меня с ним. Мы можем использовать одно и то же «оборудование», но каждый из нас использует это оборудование по-разному. Это все равно что запустить Windows, Mac OS X и Linux на одном компьютере. У каждой операционной системы свой способ взаимодействия с файлами, запросами и процессами внутри системы, даже если это происходит на одном компьютере — вы же не будете настаивать на том, чтобы Mac OS работал точно так же как Windows, даже если они загружены на один жесткий диск и им выделено одинаковое количество оперативной памяти? Точно не будете! И точно так же «операционная система Кэрри» отличается от «операционной системы Хесс», а гибридная система «Хесс/Кэрри» не будет работать.

Когда я вижу сторонников интеграции, которые фанатично настаивают, что мы должны стать одной личностью чтобы быть здоровыми и полноценными, мне это напоминает фундаменталистов, которые говорили ЛГБТ-люди должны стать цисгетеро, чтобы быть «ближе к Богу». Вместо того, чтобы ценить различия, такие люди от них шарахаются, скорее из-за личного дискомфорта, чем от заботы о здоровье и функциональности. Я верю в самоопределение, а не в саморазрушение во имя неких выдуманных идеалов о том, как должна выглядеть личность.

———

На русский язык переведено специально для проекта Нейроразнообразие. 

Три проблемы исключительно медикализированного подхода

Автор: Кэрри Докинз

Думаю, в медицинской модели восприятия того, как формируется идентичность у множественных, есть небольшой прогресс. Я уже не встречаю такой зацикленности на «объединении личностей» как раньше. Все больше психотерапевтов пытаются помочь системе работать сообща, а не ломать личности, чтобы они стали единым целым. Специалисты стали признавать членов системы как отдельных людей — во всяком случае, они признают, что мы отличаемся от «хозяина», «ядра» и «изначально нормальной части», что у нас есть индивидуальные черты. Тем не менее, специалисты все ещё настаивают, что нормальные системы должны вписываться в медикализированные критерии диагностики DID (ДРИ) или OSDD-1 (другие специфичные диссоциативные расстройства — 1), иначе их не считают достаточно значимыми. Несмотря на то, что есть группы, которые вписываются в эти модели и которым идёт на пользу терапия, и которым ближе фокусировка на «исправлении» той части их опыта, которая воспринимается как болезнь, это не универсально. С подобным образом мышления есть три основные проблемы.

Во-первых, люди которые согласны со структурным диссоциативным пониманием «Диссоциативного расстройства идентичности» считают, что все люди рождаются без внутреннего ощущения себя, и что твёрдое унитарное ощущение себя возникает в более позднем возрасте. Согласно этой теории считается, что у людей, которые пережили в раннем детстве тяжелую травму, ощущение самости никогда не интегрируется и не станет таким, как у не-множественных людей.

Есть ли другие факторы, которые делают человека множественным, с множественным восприятием себя? Думаю, эту тему надо лучше исследовать, уделив особое внимание межкультурным исследованиям и тому, как концепция самости менялась на протяжении истории. Мне кажется весьма преждевременным делать окончательные выводы о природе множественности, вне зависимости от того, идёт ли речь о теориях, где все «вертится» вокруг травмы или нет.

Во-вторых, все реагируют на травмы по-разному. То, что травмирует одного человека, может не травмировать другого. Вербальная травля, например, может вызвать множественность у одних, и не вызвать у других.

Другое заблуждение заключается в том, что «достаточно серьезными» считают лишь некоторые виды травмирующих событий: изнасилования, домогательства, несчастные случаи, убийства, природные катаклизмы и жестокое физическое насилие. Мы долго считали, что наша система не основана на травме, потому что мы не считали достаточно значительными то насилие, с которым сталкивались мы (вербальное насилие, эмоциональное насилие, травля, ранее — физическое пренебрежение). Со временем мы изменили свою точку зрения. Сейчас многие из нас считают, что травма играет значительную роль в нашей истории.

В-третьих, как сторонник не-медицинских моделей инвалидности и понимания психической нормы, которое не основано на одном лишь медицинском подходе, я не считаю что множественность сама по себе является болезнью. Проблемы возникают от травмы, сложностей с сотрудничеством и общением  личностей в системе и провалов в памяти которые при этом могут быть — но не от самой множественности. Но для того, чтобы человеку диагностировали ДРИ (диссоциативное расстройство идентичности), надо чтобы было соответствие с критерием С — то есть, чтобы множественность вызывала «серьёзные проблемы». Но множественность не расстройство и не проблема. Конечно, когда система обращается за психотерапией, у неё есть проблемы. Но акцент на идеализированном идеальном «я», обращение с другими членами системы как с «альтерами» и «частями» человека, которых на самом деле не существует, и фокусировка на объединении личностей как на цели — ещё одна причина, по которой мы долго избегали признания, что наша множественность связана с травмой. Мне кажется довольно оскорбительной мысль о том, что мы просто диссоциированные части, а не полноценные люди со своими взглядами, чувствами, ценностями, своей философской системой и своими предпочтениями. Системам, основанным на травме, нужна помощь в работе с триггерами и с тем, чтобы добиться сотрудничества внутри системы, но вредоносные экзистенциальные кризисы им не нужны. Мы существуем. Мы просто хотим, чтобы наше существование стало лучше.

—— 

На русский язык переведено специально для проекта Нейроразнообразие. 

Айман Экфорд. Посмотрите на это фото

(фото меня и моих родителей)

Предупреждение: семейное насилие.

.

.

.

На этой фотографии изображены люди, которые буквально снятся мне в кошмарах.

Мои родители.

Это единственное фото моей матери, что осталось у меня, и одно из трёх имеющихся у меня фотографий отца. И точно единственное семейное фото.

Внешне благополучная, уважаемая, интеллигентная семья на отдыхе.

Прошло два с половиной года с тех пор, как я в последний раз говорил с отцом, и девять месяцев с тех пор как я разорвал контакты с матерью.

Но я не перестал их бояться.

Недавно я всерьёз испугался незнакомца на улице, потому что он показался похожим на отца. Здесь, в Англии, за тысячи километров я шарахнулся в сторону от человека потому что он напомнил мне «папочку»! На несколько секунд я был уверен, что это он. На несколько секунд я чувствовал себя собой восемнадцатилетним, в день когда я сбежал из дома.

Я с двумя большими пакетами бегу к метро, и вижу впереди моего отца. Боюсь что он меня остановит, вернёт домой.

Знаете, теперь он физически не может этого сделать. Вернуть меня «домой». Но пару раз в месяц мне ЭТО снится в кошмарах. Уже много лет.

Рядом с отцом моя мать. Прямо как в жизни! Хорошая степфордская жена, которая терпит от него абьюз, которая защищает его даже когда он ведёт себя как мудак.

Очень долго я тоже мысленно защищала ее. Бедная несчастная женщина!

Бедная женщина, которая сыпала на меня расистскими оскорблениями в один из самых тяжёлых периодов моей жизни, а потом ржала и говорила, что специально «шутила», чтобы меня позлить, зная что я не переношу расизм.

Бедная женщина, которая в ответ на мой ЛГБТ- камин-аут сказала, что «бог не мог создать такого бракованного человека».

Бедная женщина, которая по-сути приняла сторону агрессора, когда на меня заводили политическую уголовку.

Бедная женщина, которая знала о моем ОКР — в период когда я был практически полностью недееспособен! — но не забывала повторять, что родила младшего ребёнка для меня.

Бедная женщина, которая кричала, что я пойду на панель раз ушёл из ВУЗа который они с отцом мне наезжали, ибо кому же я ещё нужен?

Ах да, ещё со мной можно дружить только чтобы завлечь меня в секту потому что сам по себе я не интересен никому.

Знаете ещё один сюжет моих кошмаров? Лина «превращается» в мою мать и я снова застреваю с матерью в одной квартире.

А ещё знаете что? Знаете, что я постоянно живу с голосами в голове, и двое из них — Младший и Вер.Б.А., боятся этих людей с фото до головокружения. Даже не смотря на то что они в отличие от меня ещё пытаются их оправдывать, иногда даже ищут их? А потом успокаиваются, когда «находят» только меня.

Знаете, что самый «старший» из этих голосов, который был со мной дольше всего, самый сильный и независимый — Юкки, так вот, он пытался выйти с родителями на связь, поладить с ними. Что сказала моя мать?

«Хватит слушать разных Юкки?»

А она никогда не думала, КАК Юкки появился, как появился я в том виде что я есть?

Почему у меня с-ПТСР, наконец?

Мое сознание было расколото в детстве. У Юкки есть ХОРОШАЯ эмоциональная память о детстве, которой нет у меня, потому что я вероятно не смог бы выжить если бы удерживал полное осознание своего детства в башке!

Но не смотря на «хорошие воспоминания», когда я копался в себе и попытался спросить у Юкки ЧЕГО он боится, я получил мигрень, головокружение, дериализцию и сонливость. И всего одно слово: «взрослых».

Посмотрите на взрослых.

Ещё раз посмотрите на эту фотографию. На внешне благополучную интеллигентную семью.

Которая навсегда символизирует для меня всю чёртову эйджистскую систему.

Посмотрите на фотографию и вспомните о ней в следующий раз, когда вам будут говорить о семейных ценностях. Или утверждать, что «плохие» семьи видно сразу.